Архив 2013 - 2017 гг.. областного журнала Смоленск

Смоленский журнал

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта
Главная 2016 № 01 (185) Январь 2016 г. Белый снег каникул

Белый снег каникул

Рейтинг пользователей: / 1
ХудшийЛучший 

Новогодняя быль

Пётр Привалов

С первых школьных лет Новый год неразрывно связан для меня с каникулами. Когда утром сквозь полудрему слышишь, как собирается на работу мама. Старается не шуметь. Уходит. А мне можно, сколько хочешь, лежать под теплым одеялом. Слушать особенную, праздничную тишину. Смотреть, как светятся в темноте на пахучей елке таинственные бледные огоньки. И постепенно блекнут, являя в подсвеченном снегом рассветном полумраке разрисованные фосфором шары. Радостно думать про сбереженный с вечера подарок, про ароматные апельсины (их в другое время и не попробуешь), про полторы телевизионные программы.

Privalov-1Как можно пропустить «Шайбу! Шайбу!», «Двенадцать месяцев» или «Снежную королеву». А с каким счастливым нетерпением ждешь очередной серии «Капитана Тэнкеша» или «Четырех танкистов и собаки»! И поход в библиотеку – за книжками Дюма, Фенимора Купера, Вальтера Скотта, Жюля Верна. Они на всю жизнь пропахли для меня праздником, каникулами. Никогда так сказочно не читалось – до самой поздней ночи: свободно! А еще лыжи, коньки... Почти две недели снежной сказки. 

И один новогодний выходной после школы мне был как ножом по сердцу. Может быть, я и учителем решил стать из-за каникул: казалось, что это единственная профессия, где они остаются. Мечты, мечты... До сих пор хорошо помню мой первый учительский год (1978/1979) в глухой сельской школе. И первый Новый год.    В ту пору жил я один в школьной избе, жена с грудной дочкой ожидали меня «на каникулы» в Сычевке, у тестя с тещей. В холостяцком моем хозяйстве не было ничего личного и лишнего: койка, стол, пара стульев – из интерната. Особенно радовали комбинированная печь на полдома и прочная алюминиевая посуда из школьной столовой. Газовая плита в целях техники безопасности располагалась на веранде, газовый баллон в железном ящике - на улице. Колодец недалеко, школа в пятидесяти метрах, школьная поленница подальше, но вполне достижима. 

30 декабря неожиданно и резко похолодало. Наступил последний учебный день. Собственно, и не учебный уже – так, утренник провести, подарки раздать да дневники. Хотя сколько там дневников – в нашей восьмилетке всего-то 42 ученика числилось на девять учителей (это с начальной школой, которая стояла отдельно). Проснулся около семи. В трубе изрядно завывало, и печная заслонка позвякивала вместо будильника. Холодина была такая, что мой независимый кот забрался ко мне под одеяло и плотно приклеился к животу. Возле печки валялось три убогих полена. А уже скоро ученики придут за нашим театральным реквизитом: затеял я на свою голову поставить с ними новогоднюю сказку собственного сочинения. Для поднятия тонуса включил магнитофон (единственная личная собственность), Пугачева в тему выводила: «А-а-а, я уезжаю...». Мысль о скором отъезде согревала. Но больше не грело ничего. Хотел чайник поставить – баллон замерз безнадежно. Отдал коту недоеденную вчера кильку в томате, прихватил пустой чайник и отправился на улицу. В дверь еле протиснулся: за ночь на крыльцо прямо сказочный новогодний сугроб намело. 

Окна школы ярко светились. Весь по-особенному праздничный и светлый, несмотря на неизменный темно-фиолетовый свитерок под засаленным рабочим пиджаком и стоптанные валенки, Маркович бодро кружил с кочергой по просторному школьному коридору вокруг наряженной вчера елки. Все шесть топок весело гудели. После студеного пронизывающего ветра здесь было особенно тепло и уютно.

Застывший, я сразу бросился греть руки.

- Чего так рано, Иванович? 

- Баллон замерз. Выручишь кипятком? 

- Давай, - Маркович начал наполнять мою посудину из пыхтящего титана. – Ты, Иванович, с этим чайником, как Ленин из кино. 

- Это ты – как Ленин, а я, как солдат Иван Шадрин, - за кипяточком.  

- Печку чего не затопил? 

- Вчера дров не занес – думал все равно уезжать. А сейчас некогда уже. Ты седьмой класс побольше протопи – им переодеваться, и костюмы – легкие.  

- Помню я, Иванович. Ты б вообще здесь чай свой пил: синий весь. А то изнутри погрейся ради праздника – у меня имеется, - Маркович извлек из своей тумбочки четвертинку, заполненную на треть темно-фиолетовой жидкостью. – Вот, «Две косточки»...

Произнесено было с такой гордостью, будто мне предлагался редкостный коньяк столетней выдержки.

- Ну, Николай Маркович, где ж твоя партийная совесть? – не удержался я от смеха. 

Надо сказать, что наша школьная «техничка» был членом КПСС, как и директор школы. И, вообще, он был личностью яркой и необыкновенной. Не было такой работы, которую Маркович не мог бы выполнить в самые сжатые сроки за скромный спиртосодержащий гонорар. Но, как ни странно, ни разу я не видел его выписывающим кренделя, валяющимся под забором или употребляющим нецензурную лексику. Пацаном он пережил оккупацию, и, принявши на грудь, говорил иногда кощунственные вещи: мол, немцы не такие уж и плохие были. Бывало, шоколадку бросят или бычок солидный. Веселые. Вот здесь они часто в футбол играли. Правда, местных особо не стеснялись. Приспичит по нужде – не смотрели, что там бабы наши рядом или еще кто. Вспоминая об этом, Маркович частично переходил на немецкий и обязательно прибавлял, что Филипповна языка не знает и неправильно  ребятишек учит. Вообще, за годы сидения в школьном коридоре он здорово расширил свой кругозор, ибо слышимость из-за дверей всех пяти классов была хорошая. Почти сразу он предупредил меня, что частенько и сам директор не ленится послушать под дверями, как там проходит у подчиненных учебный процесс.

После освобождения попал Коля в ремесленное училище. Основная профессия – плотник. Вторая - слесарь. Учили их на совесть. Сколько лет прошло, а надо сарай для инвентаря сколотить в школе, или уборную, или ремонт любой – Маркович всегда готов. Он и к моему ожидавшемуся приезду на учительском огороде нужник выстроил – любо-дорого посмотреть, чтоб не шарился интеллигентный человек по кустам. Только не ведал я до поры, что стоял этот нужник прямо на ровной земле, выгребной ямы Маркович копать не стал. «Кто ж знал, - каялся он, когда мы подружились, - что новый учитель тут задержится. А много один-то за месяц-другой наложит».
Privalov-3За несколько лет до моего приезда был Николай Маркович в деревне бригадиром, то есть, считай, первым человеком. Жену на легкую, завидную работу школьной технички пристроил. Ни за что, как местные бабы завистливо судачили, круглый год Анна Васильевна деньги получала. Не надрывалась под дождем и солнцем в поле, не месила навоз на ферме. Да только в ущерб хозяйству было спозаранку и часов до трех-четырех высиживать в школе. Вот Маркович и пошел с бригадиров (работы нервной и, прямо сказать, собачьей) второй техничкой, как место освободилось. Директор нарадоваться не мог на своеобразный семейный подряд. Сразу все проблемы решились: никого не надо просить-нанимать на бесконечные школьные большие и малые нужды. Крыши ли подлатать на пяти школьных зданиях, трубы или колодец почистить, дрова наколоть, участок на лошадке под картошку распахать, покрасить, побелить, полы перестелить – все Маркович. Вот и эту елку он привез в школу описанным в любимой новогодней песенке способом. Сквозь пальцы смотрел директор на то, что вторая техничка, то есть Анна Васильевна, в школе появляется редко. Зато на личной директорской усадьбе для Марковича тоже дела находились. Обходилась работа недорого. Выше всех магазинных напитков ценил Маркович денатурат из директорского сейфа. Как-то доверил ему директор ключ, дабы принес на дом какие-то забытые на работе секретные бумаги. Маркович мигом обернулся, только на всякий случай с того ключа сделал слепок. И получил доступ к заветной бутыли (слесарь как-никак), на этикетке которой были нарисованы страховидные череп и кости.

Открывал он своим ключом сейф (пару раз при мне было), отмерял в стакан толику денатурата и заливал в бутыль такую ж толику воды, чтоб бдительный директор не заметил убыли. Выпивал без закуски и сокрушенно вздыхал, что нет уже в любимом напитке настоящей крепости. Да только пришла беда, откуда не ждали. После долгого перерыва, наконец, появилась в нашей школе дипломированная специалистка-биологичка (а то ведь и я, случалось, ботанику с биологией вел). И, как там по программе положено, затеяла давно забытое – лабораторную работу. Отмыла покрывшиеся коростой спиртовки и принесла их директору. Владимир Никитьевич собственноручно накапал в каждую чуток из заветной бутыли. Однако через десять минут раскрасневшаяся преподавательница ворвалась в учительскую и сообщила, что спиртовки не горят. Директор пошел проверить и сжег коробок спичек, силясь добыть спиртовый огонь.  Озабоченный и задумчивый, вернулся он к сейфу, достал бутыль и капнул из нее на предметное стекло. Поднес тщательно разожженную спичку. Та лишь раздраженно зашипела и погасла. «Ясно», - молвил, наконец, наш предводитель и запер неправильную бутылку.

Чуть позже с Марковичем состоялся разговор без свидетелей, о котором он мне тут же рассказал. Директор заподозрил, что негорючая жидкость - его рук дело. Маркович стоял насмерть и утверждал, что за долгое время в неприступном сейфе денатурат выдохся и утратил способность гореть. «И кто ж  знал, Иванович, что они надумают его поджигать. Там же, считай, чистая вода осталась», - завершил он свой рассказ. Мало того, со скрытой тревогой Маркович поведал, что биологичку могут ждать новые разочарования. Ибо, когда «Две косточки» утратили последние градусы, Маркович переключился на заспиртованную гадюку и прочих лягушек и аскарид. Спирт из наглядных пособий он высасывал постепенно по уже опробованной схеме. «Не все ли равно этим гадам, в чем лежать?» - вопрошал оскорбленный в лучших чувствах Маркович.  Оказалось, не все равно. Змея, а следом и все остальные начали плесневеть. Впрочем, кроме Марковича, особо никто на них не смотрел, и они спокойно себе лежали в кладовке. Но недавно биологичка попросила у него ключ, чтобы перебрать наглядные пособия. Как бы опять к Никитьевичу не побежала. 

Privalov-4Вскоре директор привез из района новую большую бутыль со страшной этикеткой, чуток отлил в спиртовки, а заместо того злорадно вылил в бутыль пузырек чернил. В тот же день Маркович новый напиток попробовал и, чуть продышавшись, только и произнес: «Хорош зараза!».

И вот от этой замечательной заразы я решительно отказался и Марковичу посоветовал держаться от нее подальше. 

- Понятно, держусь... – и продолжил, выходя следом на крыльцо курнуть на дорожку. - Я счас тоже к тебе. Дров сухих занесу, растоплю, пока ты там... А то что ж два часа мерзнуть. Да и неизвестно еще... Ты, Иванович, первый год здесь, а я уже видел. У директора отпрашивался? Он, сам знаешь, мужик вредный бывает. 

Да, это я уже знал. На осенние каникулы директор со скрипом нас с женой отпустил пятимесячную Машку к дедушке-бабушке отвезти. За свой счет... А оставить дочку в этой «зачуханной» деревне никак у нас не получалось: оставлять еебыло не с кем. Ехали – думали, старушку какую найдем в няньки, ан-нет – никто не захотел. И бегал с ней сидеть тот же Маркович, когда мы оба на уроках. Позвонит в колокольчик – и к нам домой. Потом бежит на перемену звонить, Татьяна или я - на смену. Так и бегали. И смех и грех. Как-то пришли – Маркович докладывает: все в порядке, пописала-покакала, пеленок сухих не нашел – трусики надел. Татьяна посмотрела, да как засмеется. У Машки из «трусиков» одна макушка торчит: мамины были трусики. К тому ж директор совхоза, получив нахлобучку за проваленный план по молоку, решил поправить дело за счет наших четырех литров в неделю. В очередной приход на ферму мне молока не дали. 

С каникул жена не вернулась – пришлось ей временно с дочкой остаться. И вот с неделю уже, как посасывала под ложечкой опаска и неизбежность просить директора отпустить к семье, хоть «за свой счет», хоть как.
Меж тем беломорина моя догорела. Под обжигающим ветерком в подсвеченной свежим снегом мгле дымились по колено сугробы. Одинокая цепочка моих следов недалеко тянулась по целине. Настроение мое ухудшилось, свежий пугачевский шлягер зазвучал с ощутимой вопросительной интонацией: а уезжаю ли? И как скоро вернусь? За один выходной просто не успею на другой конец области обернуться... 

Маркович завел любимый рассказ про жену. Как обманула она его своим липовым послевоенным паспортом. Пять лет списала себе! Теперь ей, дуре, на пенсию б идти, так нет. А главное, ей уже ничего не надо, а ему надо каждый день... Тут Маркович, видать, перемену во мне почуял. Прервался вдруг: 

- Обойдется все, Иванович. Я за домом присмотрю, протоплю когда. Кота заберу. Не куда-нибудь – в родной дом вернется. 

- Спасибо, Маркович. Пора – чайник остынет. И лопату еще дай: еле дверь открыл... 

Когда, в дверь постучались мои «артисты» (в основном, «артистки», жившие в интернате), у меня было почти тепло и стерильно. Хозяин встречал гостей выбритый, обильно политый одеколоном, в костюме и при галстуке, которым в последнее время манкировал, надевая под пиджак свитер с высоким горлом (в классах было прохладно: директор экономил дрова). Гости смущенно жались на пороге учительской кухни, оглядывая доступное взору спартанское убранство моей квартиры.

- Забирайте все, - повел я рукой в сторону видневшегося за перегородкой «зала». Собственно, видеть там было абсолютно нечего, кроме сваленных на полу гирлянд, фонариков, всяких там снежинок, самодельных театральных костюмов, цилиндров и корон.  Весь этот реквизит был из марли, списанных простынь, крашенных в синьке и прочих дешевых красителях. А были костюмы и бумажные в полном смысле, с которых при резких движениях облетала щедро положенная гуашь. Все это сносилось на мою квартиру в течение месяца с уроков труда, а также из интерната, где старшим девочкам помогала портняжничать и проч. домовитая воспитательница Мария Сергеевна. Несли ко мне, добровольно взвалившему на себя роль  худрука и сценариста, – подальше от любопытных глаз и рук.

Наконец, все нагрузились мешками и коробками, принесенными из столовой, и наш караван тронулся по расчищенной мною тропке. В «кабинете биологии», проще говоря в 7 классе (новомодные кабинеты – для проверяющих), переодеваемся, подгоняем костюмы. Математичка Валентина Михайловна помогает развешивать гирлянды в фойе, устанавливать возле елки декорации к спектаклю-сказке моего сочинения. А у нас – последний ускоренный прогон уже во всех костюмах – за дверью, блокированной ножкой стула. О боже! Мои лучшие надежды, мои восходящие звезды забывают слова. А тут еще наше горе луковое Крупенькин по кличке Себа, взятый на безрыбье (всего-то постоять за троном и одно предложение сказать), у цилиндра поля оторвал. И сам перепугался больше всех: «Счас приклею, счас...».

(Не так давно этот, мягко говоря, не самый способный ученик прославился даже за пределами нашего учебного заведения. Надо сказать, что директора школы не только ученики меж собой, но и во всей деревне и даже в совхозе никто Владимиром Никитьевичем не именовал. С незапамятных времен приклеилась к нему кличка Сыч. Может потому, что он ни с кем не дружился и имел редкостный талант нагонять страх на вверенный ему коллектив. Причем, не только на учеников. И вот, подученный более способными товарищами, Себа на уроке географии – единственном предмете, который неизменно вел директор, поднял руку: «Владимир Никитьевич, а есть такая птица сыч?». И тут надо отдать должное находчивости и остроумию нашего руководителя – ответил он, как в Одессе, вопросом на вопросом: «А есть такая птица себа?». После этого учителя к Крупенькину неожиданно подобрели: ну что с него взять?). 

В этот, прямо скажем, критический момент в дверь постучали: 

Privalov-3- Петр Иванович, - голос Марковича за дверью сух и официален. – Владимир Никитьевич зовет в учительскую. 

Совсем, кажется, недавно, вырвавшись сюда из института, я – самостоятельный человек, учитель (!), ухом не вел на всяких Никитичей. Это сладкое слово «свобода»! Прощай, пригнетенное школярство, теперь сам могу казнить и миловать. И тот же Маркович, после первой моей отставы, так же вызвал меня с урока «в учительскую» и от всей души плеснул в стаканы «Стрелецкой» прямо на своей тумбочке со звонком и будильником. Я по-взрослому храбро опрокинул. Все это дело заелось одной печениной. «Техничка» остался на посту, педагог возвратился в класс вдохновенно сеять разумное, доброе, вечное – без всяких там планов и конспектов. Однако недолго музыка играла...
И вот уже сердце екает и катится в пятки – что там еще, какая напасть?

Продолжение следует. 

 
01-185-2016.jpg

Журнал Смоленск 2007 год

Журнал Смоленск 2006 год

Чтобы сообщить об ошибках в тексте на нашем сайте, нужно выделить текст и нажать SHIFT+ENTER

Похожие материалы

Комментарии

  • ВЕРА, ВЕРОЧКА

    21.06.2019 16:10
    Какое счастье, что я знал этого светлого человека! Встретились мы на занятиях "Родника" Юрия Пашкова. Посредством таких людей душа моя осталась в ...
     
  • ПОКЛОН УЧИТЕЛЮ

    03.05.2019 01:25
    Ильющенкова Мария Антоновна после переезда в Смоленск была директором 31 школы, а не 34(как указано в вашей статье). Я являюсь ее внучкой, дочерью ...
     
  • Шишок

    09.12.2018 13:38
    В ноябре этого года,я посетила могилу М.К.Тенишевой,о на находится в идеальном состоянии,видим о А А.Ляпин (мое глубочайшее почтение),остав ил кладбищу ...
     
  • ОПЕРА

    11.10.2018 23:53
    Здравствуйте! Мой дедушка - Кукес Юрий Матвеевич, Народный артист РФ, разыскивает своего двоюродного брата Алексдрова Александра Марковича. Наткнулась ...
     
  • Бога за бороду схватили?

    19.05.2018 17:38
    Могу ли я стоять в стороне, когда честных добросовестных лейтенантов ДПС за добросовестное выполнение своих обязанностей (а это подтвердила служебная проверка ...
     
  • ПОСТОВОЙ КУРИЦЫН

    01.05.2018 23:27
    Из правды в статье только фамилия милиционера. Офицерская форма не смущает? Почему никто не обращался к архивам, не искал родственников? Сколько можно ...

© 2020 Журнал Смоленск. Все права защищены.
Журнал Смоленск — независимое издание.