Архив 2013 - 2017 гг.. областного журнала Смоленск

Смоленский журнал

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта
Главная 2014 № 02 (162) Февраль 2014 г. «Я – Ленинградец!»

«Я – Ленинградец!»

Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

ВОСПОМИНАНИЯ БЛОКАДНИКА

Валентин АБРАМОВ, заместитель председателя областного совета ветеранов

Родился я в Ленинграде в 1931 году. Когда началась война, мне было десять лет. Жили мы на Васильевском острове, восьмая линия, дом 43, квартира 2, второй этаж. А летом мы всегда жили на даче – семья туда выезжала каждый год. Дача располагалась рядом с Ленинградом, сейчас эта территория уже входит в городскую черту. Поселок находился на берегу Финского залива. У меня были еще сестра Людмила – на 4 года моложе и еще на 4 года младше мой брат Михаил. Отец Василий Васильевич только вернулся с финской войны. Он прошел всю эту войну, являлся по военной специальности артиллеристом-наводчиком 152-миллиметровой пушки-гаубицы. На вой­не отец потерял все зубы, потому что морозы были дикие, и хлеб они отогревали на груди.

Когда началась война с Германией, отца на второй день призвали – опять его направили в артиллерию. Уходя, сказал жене, моей матери: «Валя, это не финская война, это надолго и тяжко. Позаботься о ребятах и посуши сухариков впрок!». Еще карточек не было, июнь месяц, в магазинах основные продукты пока оставались.

Мама занялась этим делом, добротный довоенный хлеб резала на ломтики и на противне сушила.

В нашей старинной квартире были две огромные изразцовые печи - с красивыми изразцами, -старинные дверцы, медные рукоятки. Требовались дрова. И когда началась война, к нам перебралась старшая сестра матери со своим сыном Витькой, который был на три года старше меня, это тоже, естественно, непризывной возраст, поэтому в армию его забрать не могли. Поселилась у нас и еще одна сестра матери с маленьким ребенком – буквально трехмесячным.

То есть фактически три семьи – три женщины с детьми. Моему двоюродному брату Витьке исполнилось 14 лет, мне – 11. Вот все мужики. Остальные – на фронте.

Мы не заметили, как стали исчезать продукты с полок магазинов. Как ни странно, остались соль, уксус. Спички и керосин тоже пропали. Очень много стояло на полках крабов, которых никто не брал. Наверное, потому, что не так давно они появились, и к ним еще люди не привыкли.

8 сентября начались обстрелы города. Наш дом – трехэтажный, и с одной стороны к нему примыкало здание табачной фабрики имени Урицкого – она выпускала папиросы «Беломор», «Звездочка» и более престижные – «Герцеговина Флор». Фабрика имела 5 этажей и прикрывала нас с одной стороны – снаряды нас не доставали, разрушали соседнюю стенку.

В тот день 8 сентября наша армия оставила Шлиссельбург. Таким образом, немцы вышли к Ладожскому озеру с левого берега Невы. Нева там короткая – всего 74 километра. Чуть раньше была перерезана дорога Москва-Ленинград. А с Карельского перешейка финны.

Вот и получилось, что с одной стороны Ленинград оборонял Волховский фронт, - где левый берег Невы, а с противоположной стороны – Ленинградский фронт.

С 8 сентября официально началась блокада. Мы пережили 5 раз снижение норм отпуска хлеба. Самые тяжкие месяцы были октябрь, особенно ноябрь и декабрь.

Те, кто прожил в Ленинграде не менее 4 месяцев первой блокадной зимы, имеют юридическое право называться блокадниками с получением соответствующих документов.

Среди блокадников оказалось немало смолян. Дело в том, что в 1939 году Политбюро ЦК ВКП(б) выпустило постановление о повышении технического уровня молодежи. Определили три базовых города – Свердловск, Москву и Ленинград, в которые 14-15-летняя молодежь направлялась с областей для переучивания техническим специальностям – самым обычным, распространенным. Токарь, слесарь, лекальщик, клепальщик, монтажник, мотальщица – это те специальности, которые давали в училищах фабрично-заводского обучения и в ремесленных училищах. Учились два года. Так вот, осенью 1940 года со Смоленской области в Ленинград отправили 1800 человек двумя эшелонами. Я разговаривал с очевидцами. Они проучились только до июня 1941 года и ушли, не доучившись, на заводы и фабрики – к станкам. Поэтому очень многие смоляне прожили блокадную зиму 1941-1942 годов в Ленинграде. Те, кто выжил, пережил военное и послевоенное лихолетье, вернулись в Смоленск, образовали блокадное братство здесь. Когда мы создавали в 1997 году 27 марта общество блокадников, было нас 750 человек – защитников Ленинграда и блокадников. Кстати, все, кто работал в годы блокады, награждены медалью «За оборону Ленинграда». А те, кто был моложе 16 лет, признаны блокадниками.

Наше общество блокадников центром своей работы выбрало 12-ую среднюю школу Смоленска, потому что именно там еще раньше нас фронтовики – защитники Ленинграда открыли музей. И на базе этого музея мы провели первое организационное собрание.

Сейчас, когда порой в квартире нет воды или вдруг погас свет, для меня это – не проблема. Я не психую, не звоню в аварийную службу, потому что не такое пережил. Блокада – это совсем другое. Троя и Карфаген тоже в блокаде находились, но выстоял лишь Ленинград – к нашему счастью и к нашей гордости. По Ленинграду не ходили полчища ни шведов, ни поляков, ни французов и ни немцев.

Возвращаясь к блокадной зиме, скажу, что не знал, куда мать спрятала сухари, где она их хранила. Если бы знал, я бы их, наверное, съел сразу. Мама к нашим пайкам добавляла по маленькому ломтику сухарей. Наша семья имела 3 детских и одну иждивенческую карточки. Мать ведь не работала. Рабочим давали 250 граммов хлеба, нам – 125. Первая прибавка была перед Новым годом – 25 декабря. Округлили со 125 граммов – стали давать 200.

Быт четко определял все – и сознание, и отношение. Кроме того, что надо было выживать, нужно было еще и работать. Мальчики и девочки от 12 лет и старше получали на дом работу – нам давали материалы. И мы плели маскировочные сети. Устанавливалась норма, и мы обязаны были ее выполнять. Вот матери дали 25 килограммов ниток, устанавливали срок, и мы к этому сроку должны были изготовить маскировочные сети. Впоследствии, когда потребность в них отпала, мы собирали запалы к гранатам – это чека, предохранитель, корпус, пружина, которые нужно было закрепить. Мы даже перевыполняли норму, нам платили деньги, но за них ничего нельзя было купить.

Главное – это хлеб. Хлеб – это жизнь, значит это – всё! Поэтому когда нет света, нет воды, нет тепла, человек без этого может прожить. А без хлеба не проживет. Радио работало исправно. Тревога и отбой тревоги объявлялись сразу. Если где-то на Васильевском острове бомбежкой разрушался дом, мы с Витькой таскали из него балки, деревянные перекрытия, волокли домой, поднимали на второй этаж, распиливали. Но надолго этого не хватало. Хотя мы не топили две изразцовые печи – посередине комнаты стояла буржуйка, труба была выведена в окно. Паркет мы истопили, табуретки тоже, шкафы и деревянные полочки из кухни сожгли, а также ножки от рояля – положили рояль на пол, а толстые ножки, как сейчас помню, долго горели... Книги тоже шли в огонь, хотя тогда я уже соображал, кто такой А.С. Пушкин и какие книги только по самой страшной нужде можно бросать в печь. Мы кипятили большой чан воды и ставили его в ящик с песком – весь день у нас тем самым сохранялась горячая вода. Это очень важно – съесть крошку хлеба с кипятком, чтобы согреться. Окна все были забиты и замаскированы. Их укрыли матрасами и фанерой. Если в какой-то квартире оставляли окно открытым, тут же приходил патруль, и можно было, как говорится, получить сполна...

С водой имелась большая проблема. До Невы далеко, кроме того, выйти снизу с ведром практически было невозможно – берег весь залит льдом, не поднимешься, не выкарабкаешься. Мы нашли большую воронку от взорвавшейся бомбы, там все время стояла вода, мы ее процеживали раза три через марлю и кипятили.

Со временем мы перестали бояться бомб и уже не ходили в бомбоубежище. Самое страшное в блокаде – не бомбежка, а голод. Ночью город казался мертвым. Ни кошек, ни собак. И еще удивительно, ни ворон, ни голубей. Когда у людей голод, вся эта живность облетает мертвый город стороной. Ни одной птицы в блокадном Ленинграде не было – я это подтверждаю.

Однажды дома появился отец. Он был ранен в мякоть бедра. Они уже отступили, пушки оставили на поле боя, вывернув только замки, чтобы немцы не могли использовать орудия. Отец на несколько минут забежал домой после лечения и сказал, что он теперь мотострелок. Его послали на плацдарм, где больше недели бойцы не выживали, тем более, что высокий берег был у противника. Нева в том месте имела ширину в 500-600 метров – попробуй, переплыви под огнем. Спустя некоторое время на плацдарме отца вновь ранило – на сей раз очень тяжело: разорвалась мина, ногу перебило чуть выше ступни, колено перебило, бедро разорвало, правую руку перебило и плечо тоже. Отца каким-то образом перетащили с плацдарма, и он оказался в Ленинграде в госпитале. Это до войны был медицинский институт имени Льва Толстого на Петроградской стороне. Они условились, что мать будет приходить два раза в неделю. Однажды она заболела и послала меня. Я пришел в госпиталь, а замполит госпиталя: «Ты к кому?» Я назвал отца, замполит одел на меня белый халат, завернул, как сейчас помню, мне рукава. А внизу халат болтается...

В палатке находилось 6 человек – все одинаковые, перебинтованные, только головы повернули. Я не выдержал, заплакал, отец подумал, что случилось худшее с мамой. Я все рассказал. Когда я уходил, передал мне гостинец, но строго наказал, чтобы донес его до мамы. Это был большой сухарь. До войны еще такие красные сухари выпускали, их заворачивали в огромные фантики. Скажу, кушанье было не то, что наш паек в 125 граммов – там половина целлюлоза и опилки разные. А это полноценный хлеб! Отец спрашивает: «Донесешь?». Я ответил: «Донесу!». Слышу: «Сынок, подойди сюда!» - второй солдат мне сухарь дает, третий солдат тоже, четвертый и пятый, а шестой боец говорит: «Прости, сынок, съел»...

Я донес эти сухари до дома. У матери еще остались те самые сухарики, которые она заготовила в начале войны. Теперь мама давала нам по одному сухарю на всех... Вот за счет этих сухарей, может, мы и выжили... Мама, кстати, дожила до 97 с половиной лет.

Человек привыкает ко всему. У нас в подъезде лежали умершие люди – 6 трупов. Зима, холод – и мы уже не боялись ходить мимо трупов. У людей не было возможности хоронить. Если пытались распилить шкаф и уложить умершего в подобие гроба, то на Пискаревском, Богословском, Смоленском кладбищах все равно вынимали трупы из ящиков, а ящики шли на растопку костров для похоронной команды – ей же обогреться надо...

Работали мы при свете коптилки. Керосина давно не было. По радио сообщали, что в таком-то месте разрушено хранилище с мазутом. Мы устремлялись туда и наполняли все возможные емкости. Конопляное масло мы не могли расходовать, его в пищу добавляли.

Сгорели Бабаевские склады. Это старинные лабазы петербургские, местных купцов-торгашей, в которых они хранили колониальные товары – крупы, соль, чай, муку, сахарный песок. И мы потом ходили туда, чтобы наскрести с обгорелыми досками остатки сахара, превратившегося в подобие стекла. Мы эту массу растворяли в воде, грязь оседала внизу, а водичка становилась сладкой.

В конце зимы стали добавлять продукты. Даже появился белый хлеб. Страшная пора миновала. Кстати, спустя десятилетия рассекретили данные, что трупоедство и людоедство были. Мало того, во многих семьях не хоронили родичей еще и потому, что карточки на них получили, и значит, семья могла дополнительных 125 граммов за умершего получить, кушать за счет этого человека. Карточки выдавали домоуправления, там, как позже выяснилось, на умерших тоже карточки оставляли себе. Кстати, без прописки в Ленинграде никто не мог выжить.

Когда появилась возможность эвакуировать блокадников, в первую очередь постарались вывезти тех, кто не работал на заводах и фабриках. Наша семья, где мать и три ребенка, - это не те, кто стоит за станком. И когда открылась дорога жизни 22 ноября 1941 года, сразу пошел поток «ненужных элементов», а оттуда шли боеприпасы и продовольствие.

В Ленинграде до войны находилось 3,5 миллиона жителей. Но когда сюда пришли беженцы из Прибалтики, Псковской и Новгородской областей, в городе оказалось под 5 миллионов человек. Нашу семью эвакуировали в июне 1942 года военным катером. Нас по трапам поддерживали военные моряки, и к нашему счастью, катер охраняли с воздуха МИГи в течение того часа, пока наше суденышко двигалось по Ладоге.

В лагере приема нас первую неделю откармливали. Кормили на убой, из-за чего у многих случился заворот кишок – там целое кладбище образовалось. Истощенному человеку попадала жирная пища – это страшная смерть... Так по незнанию сердобольные люди в лагере приема по сути убили многих блокадников...

Товарным поездом мы направились в Тихвин и потом в Ярославль. Там пересадили на пароход и по Волге поплыли. Кормили на убой – красная икра, белый хлеб... Отношение к нам – удивительное. Мы захотели отправиться на родину отца – в Рязанскую область, в Луховицкий район. Нас пересадили на другой пароход, который как раз по Оке пошел в Рязань. Там военный комендант пристани попутной машиной нас отправил в Луховицы. Так мы оказались у родителей отца. А отец был эвакуирован самолетом в Свердловск – в гипсе, в том состоянии, в каком находился в госпитале, и пришел в село Гавриловское спустя полгода. Нога на 6 сантиметров короче, не гнется. Отцу сразу дали инвалидность.

В Ленинграде немцы были только на трамвайных остановках на окраине. В бинокль виден каждый объект. Но Ленинград враг не взял, потому что защитники города зубами вгрызлись в каждый клочок земли и в каждый квадратный метр водной глади. Особую храбрость проявляли морские пехотинцы. Немецкие генералы и историки позже недоумевали, как это можно видеть город в бинокль и не взять его.

Бывший ректор тогда еще Смоленского физинститута Юрий Романович Пореш, защищавший в годы войны город на Неве, в книге воспоминаний «Смоляне в блокадном Ленинграде», выпущенной нашим обществом, написал: «Я остался жив потому, что передо мной была преграда, сквозь которую я стрелял, - это замороженные трупы наших солдат, положенные в бруствер».

Я каждый год езжу в Ленинград, хотя он теперь называется по-другому. Но я – ленинградец, и им останусь!

 
201305_153.jpg

Журнал Смоленск 2007 год

Журнал Смоленск 2006 год

Чтобы сообщить об ошибках в тексте на нашем сайте, нужно выделить текст и нажать SHIFT+ENTER

Похожие материалы

Комментарии

  • ВЕРА, ВЕРОЧКА

    21.06.2019 16:10
    Какое счастье, что я знал этого светлого человека! Встретились мы на занятиях "Родника" Юрия Пашкова. Посредством таких людей душа моя осталась в ...
     
  • ПОКЛОН УЧИТЕЛЮ

    03.05.2019 01:25
    Ильющенкова Мария Антоновна после переезда в Смоленск была директором 31 школы, а не 34(как указано в вашей статье). Я являюсь ее внучкой, дочерью ...
     
  • Шишок

    09.12.2018 13:38
    В ноябре этого года,я посетила могилу М.К.Тенишевой,о на находится в идеальном состоянии,видим о А А.Ляпин (мое глубочайшее почтение),остав ил кладбищу ...
     
  • ОПЕРА

    11.10.2018 23:53
    Здравствуйте! Мой дедушка - Кукес Юрий Матвеевич, Народный артист РФ, разыскивает своего двоюродного брата Алексдрова Александра Марковича. Наткнулась ...
     
  • Бога за бороду схватили?

    19.05.2018 17:38
    Могу ли я стоять в стороне, когда честных добросовестных лейтенантов ДПС за добросовестное выполнение своих обязанностей (а это подтвердила служебная проверка ...
     
  • ПОСТОВОЙ КУРИЦЫН

    01.05.2018 23:27
    Из правды в статье только фамилия милиционера. Офицерская форма не смущает? Почему никто не обращался к архивам, не искал родственников? Сколько можно ...

© 2020 Журнал Смоленск. Все права защищены.
Журнал Смоленск — независимое издание.