Архив 2013 - 2017 гг.. областного журнала Смоленск

Смоленский журнал

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта

Город Дурнев

Рейтинг пользователей: / 0
ХудшийЛучший 

Смоленск литературный 

Виктор Деренковский 

Рассказ

Фалелей и его служба были обязаны следить за каждым гражданином, каждой гражданкой, юношей и девушкой, достигшими шестнадцатилетнего возраста, чтобы они, чего доброго, не выкинули чего-нибудь не доброго: не высказались или не совершили действий, направленных на совершенствование государственного планирования и аппарата. Чтобы никто не мешал строить всеобщего счастья по пятилетним невыполнимым планам, чтобы никто какими-либо неугодными действиями и помыслами не испортил заведенного механизма. Планов поимки шпионов не составляли. А планы борьбы с диссидентами присутствовали во всех подразделениях, и борьба с ними велась неустанно и неусыпно, и объяснялось это то ли велением времени, то ли пугливостью от постоянно преследуемых неудач то в одной, то в другой области, то продолжительными неурожаями, то сходом лавин с гор, то весенними паводками. К природным стихиям служба не имела отношения: ни прогнозировать, ни усмирять стихию ей было не подвластно. Она отвечала за освещение событий в прессе, чтобы обязательно были отражены победа над стихией, а не урон, мужество, а не горе пострадавших. Служба сама газетных статей за журналистов не писала, не имея журналистских способностей, она сочиняла доносы на журналистов, чтобы иметь повод вызывать их на беседы, приручая журналистов быть послушными. Правда, это касалось не только журналистов. 

В Дурневе реальных диссидентов можно было пересчитать по пальцам одной руки. Дела на диссидентов и прочих якобы недовольных и несогласных, без особой изобретательности, выдумывали сами сотрудники, чтобы не отставать от своих коллег из других местностей. Местные-диссиденты, доведенные подозрениями и преследованиями до потери выдержки и чувствительности, прекращали сопротивление изощрённому следствию и подписывали обвинительные протоколы, признавали свою вину, извинялись или просили прощения, лишь бы от них отвязались. Вина преследуемых, кроме признания ими самых абсурдных фактов, не нуждалась в других доказательствах. Их приговоров в полном объёме, если дело доходило до этого, не читали даже адвокаты. В этом не было необходимости, пересматривать такие дела никто бы не отважился.

Фалелей, будучи крупным начальником в закрытом ведомстве, и после, перейдя на гражданскую службу, ни разу не задумался — нужен ли человеку талант, чтобы служить отчизне, — талант руководителя. И в чём этот талант должен проявляться — в исключительной ответственности за порученное дело, в генерировании идей, в умении находить безошибочные решения в тех или иных вопросах, быть организационным гением, вождем? Все, что он делал, находясь на ответственных постах, как он был убеждён, не приносило стране пользы, а если приносило, то очень иллюзорную. За все своё многолетнее пребывание на руководящих постах он не высказал ни одной идеи, отличной от общепринятых, его заявления чаще вызывали удивление от выраженной в них некомпетентности, а то и просто смех. Он считал себя прочным винтиком, рычагом большого, несоразмерного с его личностью механизма и действовал, отдавая все силы для общей пользы, оправдывая свои поступки, как бы он их сам не оценивал с точки зрения морали, нравственности и смысла, требованием времени и необходимо­стью. Кто изрёк это всё оправдывающее слово «необходимость» и кто предписал поступать не по закону, а по политической необходимости, его не волновало. Он не думал, что требование времени в один и тот же момент по природе вещей, для разных людей может быть разным – одним время умирать, другим рождаться. Но и в этих случаях принимаемые им решения ничего общего с необходимостью не имели. Это были самостоятельные затеи, вызванные зависимостью от начальства, расположенного выше, но неизвестно, как высоко. Волю начальства Фалелей выполнял притворно, от случая к случаю, главное - быть на хорошем счету, и ему это удавалось.

Где берёт свое начало поток, называемый необходимостью, и сколь чисты его истоки, Фалелей не задумывался. Он не очень чтобы считался с законом и необходимостью, он без меры завидовал тем, кто на иерархической лестнице стоял выше него, и ради того, чтобы добраться до этой ступени или перешагнуть её выше, для него не существовало никаких ограничений, любая гнусность была ему по плечу и по душе. Он считал себя знающим дело лучше их, а они, тупоголовые, поставлены для того, чтобы преградить ему путь наверх. К тому же, вышестоящие начальники понукали им и напоминали ему о его долге и обязанностях, будто им, кроме этого, делать было совсем нечего. Кивая головой в знак согласия с начальством, он никогда не соглашался по-настоящему и делал всё по-своему, и всегда удивлялся, почему его результаты находили одобрение у высшего начальства, хотя практически он их ослушался. Он признавал, что есть люди умные, но рядом с собой таких людей не замечал или не хотел замечать. И сам не стремился набраться ума: читать, ради просвещения, книги по философии, экономике, социологии он ленился, его не интересовала ни одна научная отрасль, ни состояние науки. В умственном отношении он высыхал, как влаголюбивое дерево на жаре.

В ещё большей степени он презирал тех, кто по рангу и званию находился ниже его. Здесь его нелюбовь доходила до ненависти, которую он сдерживал всё время, боясь, что она вот-вот прорвётся открыто и приведёт к конфликту. Открытых конфликтов он боялся больше собственной жены. Как скупой копит мелкие монеты и пользуется ими, чтобы не менять крупные купюры, так Фалелей копил злобу, выплескивая её незатейливыми провокациями на окружающих.

Насколько дальновидными были другие, которым он подражал или волю которых исполнял, не думая о последствиях, но и те, по его мнению, попросту прикрывались высоким именем – родина, прятались за ним, как за стеной. Когда Фалелей говорил о своей верности стране, в его словах не было ни малейшего чувства, никаких эмоций и порывов.

Фалелей за двадцать лет с небольшим прошёл на удивление удачный для военнослужащего путь - от лейтенанта до генерал -майора, получая очередные звания и соответствующие им должности, как по расписанию, и до­служился до начальника управления, и оказался важнее и выше тех, с кем учился и с кем дружил, выше тех, кого ненавидел, что было для него особенно важно. Его мечты сбывались. Ползущий по земле не может упасть, если он не ползет по краю пропасти, так же как не может заблудиться тот, кто не выходит из дома. Фалелей полз, стараясь занять надёжную середину, и не выходил из «дома». Для службиста он все делал правильно: уклонялся от любой ответственности, не принимал самостоятельных решений. Он предпочитал ненавязчиво и льстиво советоваться с вышестоящими руководителями и в ответ пользовался их поддержкой. Дав совет, руководители считали себя причастными к тому или иному заведенному им делу, хотя никто никогда не спросил Фалелея: «Поступил ли он так, как ему советовали»? Он же всег­да утверждал, что поступил именно так, как ему рекомендовали старшие.

События, происходившие вокруг нашего героя, оказались в историческом интервале времени между «застоем» и «потрясением». Разваливалась империя зла, как называли её серьёзные и традиционные политические противники той идеологии, которую оберегал Фалелей, как зеницу ока. Ради этого обережения была учреждена его должность. Но и радуясь её распаду, они не знали, когда она рухнет окончательно, кого придавит рухнувшее здание, что образуется на развалинах, кто спасется невредимым, кому от этого станет хорошо и лучше, а кому плохо и хуже. Разрушение шло медленно, и все хотели спастись и выжить — кто как сумеет. Общих правил не было. В схватке за выживание стёрлась грань между дозволенным и недозволенным, между мелкими и значительными преступлениями. Казнокрадство и должностные злоупотребления становились нормой, не преследовались по закону или преследовались избирательно. Чтобы выжить, люди начали объединяться в группы, а группы делиться на «своих» и «чужих».

Надзор за теми, кого признавали неблагонадёжными, ослабевал, верха не определились, за кем надзирать, что оберегать, кого преследовать. Посчитали, что внутренних врагов стало меньше, а те, что есть, могут покинуть родину добровольно и без препятствий.

В имперской табели о рангах Фалелей занимал заметное ме­сто, и тревога не покидала его: «Что станет с ним»? Фалелей не сомневался в том, что дело, которому он служил и которому посвятил большую половину своей жизни, рухнуло, как бы к этому не относились другие. Ничего, кроме сыска, он не знал, он был востребован предыдущими условиями и преданно им служил в главном. Служил тому призраку, который рисовали с неоправданным энтузиазмом семьдесят лет к ряду. Теперь краски прекрасного будущего высыхали на его глазах, а полотно целой картины разрывалось в клочья на его глазах. Фалелей опасался происходящего, опасался не за страну, он тревожился за себя. Мыслями, чувствами и надеждами он был с теми, кто вошёл и поддержал ГКЧП, кто в горячке предпринял попытку сохранить старый режим. Фалелей выжидал, но выжидал недолго. На третий день противостояния, понимая, что с прежним строем покончено, он примкнул к противоположному лагерю, к тем, кто обещал создать средний класс. Идеологи среднего класса надеялись создать крепкую демократическую власть в тоталитарной стране и основы нового общества. Фалелей, согласившись с новой вла­стью, всё ещё ожидал возвращения прежнего режима, не догадываясь о преимуществах и личной пользе для него нового порядка. В этом круговороте он поменял свой образ мыслей и нашёл своё доходное место в прежней действительной службе. Фалелей выжил, вышел из руин без потерь и с прибытком, став «своим».

Вместо серпа и молота и пятиконечной звезды с кокарды генеральской фуражки теперь смотрел двуглавый орел в четыре глаза. Смотрел за всем, что происходит, особенно за людьми, которые, мало-помалу, формировались в средний класс - предпринимателей. Кто из них каким бизнесом занят, кто сколько получает, делится ли доходами и с кем, как делится – по совести или по принуждению.

Многие народы считают, что обычный случай делает вора. В Дурневе к этому обстоятельству добавили ещё свой интерес и, не противореча главному мнению, сочли необходимым сделать уточнение с педагогической точностью - указать не только на случай, но и на обстоятельства, увидев в этом какую-то разницу. Подобный случай при подобных обстоятельствах произошёл и с Фалелеем. Однажды ему доложили, как и положено, по служебной линии, что на таможне задержан человек, пытавшийся незаконно вывести за рубеж русские иконы начала девятнадцатого века, что считалось в некотором роде запрещенным действием, а ведомство Фалелея пресекало любую попытку контрабанды. Фалелей выехал на место события. Задержанного контрабандиста отправили во внутреннюю тюрьму, а иконы в кабинет Фалелея, чтобы установить их ценность и происхождение. Долгого времени для выяснение ценности икон не потребовалось. Иконы оказались «новоделами», выполненными мастерами средней руки на старых досках, и ни историче­ской, ни художественной ценности не имели, и не могли иметь, являясь копиями и подделками под старину. За границей у определенного круга людей, мало разбирающихся и плохо знакомых с русской иконописью, такой товар продавался как старинные иконы и пользовался спросом. На этом обмане, выдавая иконы за настоящие, ловкачи зарабатывали неплохие деньги. Внутреннее чувство подсказывало Фалелею, что этот случай упускать нельзя, ему казалось, что верное дело уже у него в руках. Фалелей допросил задержанного. Это был молодой мужчина, лет тридцати двух, одетый с дипломатической аккуратностью и также аккуратно подстриженный. Он не проявлял никакой паники и не показывал никакого волнения и вел себя с Фалелеем настолько уверенно, что можно было подумать, что это он пригласил к себе Фалелея и сейчас потребует с него строгого отчета за незаконное своё задержание. Собеседник Фалелея оказался не столько контрабандистом, сколько мошенником, он не был знаменит в кругах, занимающихся перепродажей художественных ценностей. В этой среде он был простой коммивояжёр, умеющий скрывать свою истинную сущность и не строить из себя человека более видного, чем он есть на самом деле. Между ними состоялась сделка. Фалелей обещал содействовать контрабандисту за долю от выручки. И дело пошло в гору. Вернув картины мошеннику и убедив таможню, что здесь нет никаких нарушений, – их действительно не было, а была бюрократическая осторожность – Фалелей получил от мошенника вознаграждение в пять тысяч долларов – мелочь для его должности, но он их принял. Мошенник или контрабандист мог не платить этих денег, так как юридически не было ни мошенничества (картины ещё не были проданы), ни контрабанды (так как гражданин имел право на вывоз своих подделок). В знак благодарности за быстрое урегулирование он дал генералу аванс, рассчитывая, что теперь они будут работать совместно. Для Фалелея это был тот самый злополучный случай, сопровождаемый благоприятными обстоятельствами. Понятно, что за один раз состояния не сколотишь, и количество разов увеличивалось раз от раза — интересных и обыденных и не только связанных с контрабандой.

Вкус к легким деньгам развивается быстро, как только появляются свободные деньги, нужно только почувствовать, какую силу они имеют. Фалелей, почувствовав вкус денег, как легко и свободно ему стало жить, позволяя себе то, о чём он даже не мечтал, потерял меру. Он шёл теперь на любые ухищрения, ничем не брезгуя, - от продажи должностей до покровительства над группировками, лишь бы платили. Мошенничество разнообразнее и изобретательней простого воровства или грабежа. Лучше не давать обета, чем, дав обет, не исполнить его. Не может вор служить стране, не извлекая из этого личной выгоды. Вор, достигший обманом высокого государственного поста, опасен вдвойне, не столько материальным ущербом, который он нанесёт, сколько развращающими поступками, обесценивающими веру в справедливость и порочащими власть.

В Дурневе было правило не служить отчизне, а выслуживаться, чтобы заслужить право быть неприкасаемым. Продолжать службу, достигнув должностного предела, без надежды на повышение и перевод в центр, а в основном из-за того, что не осталось ни грамма чести и понимая, что его проделки добром не кончатся, Фалелей решил оставить службу и уйти на гражданку, стать чиновников высокого уровня. Случай снова подвернулся ему.

Его коллеги, покидая свои посты и должности, хорошо устраивались на гражданке и имели там такое обогащение, за которое раньше, если кто столько позволял украсть, просто расстреливали. Фалелей был сторонником жестких мер, не примеряя их к себе. Он считал расстрел единственной мерой пресечения крупного воровства, и ему нравились исторические факты применения таких мер — гильотина, виселица, каторга.

Добравшись - правдами, полуправдами и неправдами - до высокой гражданской должности, Фалилей публично присягнул гражданам Дурнева посвятить часть своей жизни, пока есть здоровье и силы, безупречному служению. Поклялся быть честным, справедливым, беречь в чистоте руки и сердце, заботиться о дурневцах, сделать их жизнь лучше, одолевать вместе с ними нищету и коррупцию. Его обещания, клятвы и присяги оказались, как показало время, не дороже фальшивых денег. Зачитывая очередную клятву, Фалелей ничуть не смущался, что совершает клятвопреступление. Делал он это не в первый раз.

Он умел лгать, глядя в глаза, не краснея, лгал, когда в этом не было никакой необходимости, лгал по-особому: немногословно и сдержанно, всегда что-то не договаривая. Эти хитрые уловки давали свой результат, он никогда не был уличен во лжи вышестоящим начальством, или ему нравилось его умение лгать, и оно снисходительно относилось к его мастерству. Ложь всегда была одним из принципов его успеха в работе. Но это не была искусная ложь, врали все, ко лжи привыкли, ради сохранения спокойствия и благополучия, и уже не обращали на это внимания, всем был присущ этот порок. Врут и пусть врут, никто от этого не страдает. В высшем обществе принято друг другу не верить и ложь и правду воспринимать с одинаковым сомнением, не доискиваясь до истины по причине лени.

Вступая в должность, Фалелей не думал об ответственности, возложенной на него. Он знал, что где бы ему не трудиться, он всегда будет соответствовать служебному несоответствию. Ему хотелось высокой должности, чтобы использовать её в личных целях – возвыситься и обогатиться. Он шёл к этому, ломая жизни людей, надуманными уголовными преследованиями, окружив себя малограмотными советниками, не имеющими других достоинств, кроме криминального опыта. Он своего достиг.

Человек, давший клятву и сдержавший её, заслуживает уважение при жизни и почестей после того, как жизнь прерывается. Человека, проявившего трусость и нарушившего клятву ради корысти, называют предателем. Лучше совсем не клясться, чем нарушить клятву, как сказано в Евангелии от Луки: «Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен...». Только Фалелей не читал Евангелия, не читал, когда был комсомольцем-атеистом, не читал, когда служил, не рисковал читать по причине запрета. Сотрудникам спецслужб читать религиозные книги строго-настрого запрещалось, как говорится, не дай Бог. Они были атеистами по уставу и военному, и партийному, верующим в секретной службе нечего делать. Фалелей, как обреченный, боялся Страшного суда, поэтому не хотел верить в его реальность, что когда-нибудь суд свершится. И всячески старался отодвинуть этот момент. Ему было уготовано место в самом нижнем, девятом ряду Дантовского ада.

Однако Фалелею пришлось пойти в церковь без веры, без любопытства, а в сущности по хитрости, из корысти, ради того, чтобы его видели верующие граждане молящимся, но и в этом случае должного интереса к Писанию отцов церкви он не проявил, и каким богам молился, знала только его темная душа.

Когда стали известны его неблагопристойные поступки, его жизненные интересы, связанные с личным обогащением, проявились незамедлительно, как только Фалелей занял ответственную должность, имя его уже не сходило с языка горожан как главная причина их расстройства, образуя вокруг него пустоту. В чем-то горожане ошибались, но в главном были правы. Происходящие события будто случайно укрепляли веру, что руководителем территории утвержден человек, не отличающийся ни честностью, ни справедливостью, ни знаниями, ни умением. Их у него не было вообще, или он их не приобрёл в нужное время. Каждый пользуется тем, что имеет. Фалелей ничем не отличался в этом смысле. Он также воспользовался тем, что имел – алчность, коварство, бессовестность. Не будем перечислять всех пороков, он имел их множество, и только четверть добродетелей для демонстрации, когда надо было произвести впечатление.

Обстоятельства, связанные с личным обогащением, заставили Фалелея покинуть ответственный пост, не медля ни дня. Как только он почуял, что его могут обвинить в коррупции, чтобы избежать более тяжких последствий, он добровольно смылся в отставку, как ни в чём не бывало, и даже улучшил своё положение. Не сумев сохранить за собой важный пост, он не сгорел со стыда, не бросился от позора головой вниз в колодец, и самое главное, его не мучили угрызения совести. Он не признавался себе, что поступал бесчестно, как вор, не осуждал себя за это и не искал причин оправдания во внешних обстоятельствах, хотя подозревал, что истина где-то там. После произошедшего в его личной жизни ничего не изменилось, во всяком случае, совести не добавилось, он лишь чуть потускнел на политическом небосклоне, оставшись в ранге высоко оплачиваемого чиновника.

Фалелей, как мы уже заметили, свысока относился к людям, с заметной долей презрения, как к несуразным человечкам, и терпел их рядом с собой только по крайней необходимости. Так уж устроено общество. По-другому нельзя. Может, поэтому он так легко пережил свой первый провал, забыв об офицерской чести и прочих добродетельных чертах. Перед людьми, которым он присягал, ему не было совестно за свой обман. Презрение к людям сидело в Фалелее врождённым пороком, и те, кто замечал это в его поведении, старались отойти от него, чтобы избавиться и от любви, и от ненависти придирчивого и коварного начальника и ненадежного друга. Такова была ответная плата Фалелею от уважающих себя людей. Рядом с Фалелеем оставались только те, кому некуда было деться или кому собственное достоинство было не слишком дорого, кто мог им поскупиться, ради материальной выгоды или какого-либо пустого вознаграждения или признания. Совместная служба не могла сблизить Фалелея с сослуживцами и ни с кем не переросла в настоящую мужскую дружбу. Сослуживцы обязаны были составлять друг на друга «объективки». Название «объективка» обычному рапорту мог дать только закоренелый садист. «Объективка» не могла содержать ничего объективного, если целью её являлся скрытый донос.

 
201502-174.jpg

Журнал Смоленск 2007 год

Журнал Смоленск 2006 год

Чтобы сообщить об ошибках в тексте на нашем сайте, нужно выделить текст и нажать SHIFT+ENTER

Комментарии

  • ВЕРА, ВЕРОЧКА

    21.10.2020 23:54
    В заброшенном состоянии находится могила Веры Анатольевны на Окопном кладбище. Родник, Институт искусств, Детская библиотека, Физакадемия хотят исправить ...
     
  • ВЕРА, ВЕРОЧКА

    21.06.2019 16:10
    Какое счастье, что я знал этого светлого человека! Встретились мы на занятиях "Родника" Юрия Пашкова. Посредством таких людей душа моя осталась в ...
     
  • ПОКЛОН УЧИТЕЛЮ

    03.05.2019 01:25
    Ильющенкова Мария Антоновна после переезда в Смоленск была директором 31 школы, а не 34(как указано в вашей статье). Я являюсь ее внучкой, дочерью ...
     
  • Шишок

    09.12.2018 13:38
    В ноябре этого года,я посетила могилу М.К.Тенишевой,о на находится в идеальном состоянии,видим о А А.Ляпин (мое глубочайшее почтение),остав ил кладбищу ...
     
  • ОПЕРА

    11.10.2018 23:53
    Здравствуйте! Мой дедушка - Кукес Юрий Матвеевич, Народный артист РФ, разыскивает своего двоюродного брата Алексдрова Александра Марковича. Наткнулась ...
     
  • Бога за бороду схватили?

    19.05.2018 17:38
    Могу ли я стоять в стороне, когда честных добросовестных лейтенантов ДПС за добросовестное выполнение своих обязанностей (а это подтвердила служебная проверка ...

© 2021 Журнал Смоленск. Все права защищены.
Журнал Смоленск — независимое издание.