Журнал Смоленск

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта
Главная 2014 № 02 (162) Февраль 2014 г. «Друзья! Стихи писать заброшу...»

«Друзья! Стихи писать заброшу...»

ПАМЯТИ НИКОЛАЯ СУХАРЕВА

Пётр Привалов

1. Понедельник начинается в субботу...

В субботу на Твардовских чтениях встретились с Наташей Егоровой, а через день она мне позвонила: Коля – в больнице... говорят, ногу отрезали.

Автоматически пробормотал дежурное «не может быть, недавно только»... Но уже знал, что как раз «может быть», что если Сухарев не жаловался и не позвонил по такому поводу, то это – ни о чём. Недавно так же через знакомых узнал, что он в кардиологии лежал. И тогда мне не звякнул: собственные болячки – не тема для разговора...

Звоню на его сотовый. Со второго гудка отвечает. Растерялся, не знаю, с чего начать:

- Коль, как ты?

- Нормально...

- А мне сказали, что ты в больнице. Операция, мол...

- Да, стал легче на ногу.

(Только потом дошла до меня игра слов: легче на ногу – шустрее, проворнее. Юмор...).

- Это как?..

- По самую задницу...

- Как же ты теперь... – чуть не ляпнул «печки-камины будешь класть». Какие тут, блин, камины.

- Голова осталась, руки. Стихи пошли, не разгибаясь пишу. Пять лет такого не было!..

- Коля, ты скажи, чего тебе сейчас надо. Тут и Егорова беспокоится...

- Сейчас ничего не надо. И не приходите... Вот выпишут – всё на «стихиру» выложу. Ты видел последние рецензии?..

- Не все, - бормочу я. Не говорить же, что так и не добрался до «графоманского», как считал заранее, сервера. Как всегда, в ноябре-декабре всё забрал «аврал имени Твардовского». Очередной сборник, журнал, программа – ложишься, когда все встают: надо поспать хоть пару часов, мысли путаются. И вот освободился...

- Посмотри. Там некоторые на мои стихи запали, как на наркотик...

Замечаю, что голос у Коли плывёт, слова растягиваются. Господи, чего я к нему пристал, он же, верняк, на обезболивании.

- Я тебя не разбудил, случаем?

- Да нет, только начал задрёмывать. Спасибо, что позвонил...

Знать бы тогда, что это последний наш разговор из нескольких сотен, что были за сорок лет, с первого курса литфака. Хотя что бы изменилось? «Родился – ночи нет короче, а умер – ночи нет длинней», - написал он в своё время о Твардовском. Сам дождался первой прибавки дня: умер в больнице на Покровке 25 декабря, на католическое рождество, через два дня после нашего разговора...

2. «Виолончельная волчица»

Долг платежом красен – первой сообщил об этом Егоровой. Тоже нашей филфаковке и тоже поэту. Хотя «тоже поэты» - это были мы с Колей и проч. А Наталья уже в студенчестве, как говорили, «состоялась». Сейчас – не просто поэт, а «московский», трёхкратный лауреат года журнала «Наш современник». «Виолончельная волчица» любя окрестил её Сухарев в одноимённом стихотворении:

Люблю Егорову Наташку –
Она мила, сильна, смела,
Как пахарь, шпаря на распашку,
Цветаевой святой слыла.
Никто не подставлял ей ножку –
Цвела, вела свою ладью.
И я завидовал немножко
Её инакомыслию.

Какой прекрасный кусок нашей жизни ушёл вместе с Колей! В той же объёмной «Волчице» и про меня есть:

Не тлел и я на факультете,
Стараясь с Петею помочь,
Стоя стеной на стенгазете,
Что рисовала ты всю ночь!
Не ошибалась ты ни разу
И Пётр, а я бывал не прав,
Но били не меня – тебя за
«ПрепоДДавательский состав!»

В этом «преподдавательском составе» уже заявлен неподражаемый, каламбурного замеса юмор – такого рода перлов в творчестве Сухарева тысячи. Он пребывал совершенно естественно в мире слов, созвучий, звуков, постоянно перемешивая, перетасовывая их в немыслимом количестве ассоциаций. Эта как бы игра была не только неким творческим методом, но способом мышления и повседневного общения (даже у смерти на краю). Его нескончаемые каламбуры, цитаты из самого себя, словечки, которых ни в одном словаре не сыскать, порой раздражали. Но обратимся к стихам – как ёмко, одним изменённым, добавленным звуком порой даётся нам характерная черта времени, явления (ладно «преподдавательский», а как на ваш вкус, допустим, «лжизнь»?).

Так, может быть, как раз Коля «бывал прав», а Петя ошибался? И тогда, и много позже, когда в журнале «Смоленск», в материале к 55-летию поэта Сухарева («Друг мой Колька») уронил дежурную каплю дёгтя: «Вот только один характерный пример, где в каждой строке специально нагромождаются всякого рода поэтические приёмы в пользу мелодики, но не смысла (именно «лью и вью слова»):

Вызванивая изваянья,
Названиями осенён:
Саян осеннее сиянье
И Енисея юный сон.
Калина, клён и неуклонно
Береза в зримом серебре –
Изваянные звенья звона
У озера и на заре.
О, и наивно, и невинно
Соловьи лью и вью слова:
Калина, клён, сосна, осина...
Весны основа – синева.

..... Эту «иллюстративную» основу многих стихов Сухарева следует иметь в виду, говоря о его творчестве. По-моему, с годами в Николае всё больше забирает верх литературовед, критик».

3. Полмиллиона часов

Что-то подобное, возможно, я написал бы и в этом году, к 60-летию друга. Но вот – другой повод, и иной долг усадил за письменный стол сразу после Нового года. Думалось грешным делом – напишу в один присест, только успевай по клавишам стучать. Ведь столько всего было за сорок лет нашего дружества, все книжки Колины под рукой, его статьи, которые редактировал для Твардовских сборников, прежние мои писания-упоминания поэта и препаратора стиха. А всё вдруг оказалось безжизненной неподъёмной грудой, которая давит непонятно как и зачем. Несколько дней принимался писать – и бросал, переключаясь на, казалось бы, совершенно не нужные занятия.

Вспомнил, как после смерти моей мамы, когда никак не мог вынырнуть к реальной жизни, Коля вдруг предложил отметить его юбилей. В ответ на моё вялое удивление (мы оба – Весы, и обычно поздравляли друг друга с очередной годовщиной) Сухарев сообщил, что ему исполнилось нынче... пятнадцать тысяч дней! «Почему обязательно считать в годах? Дни – гораздо понятнее. А то теряешь их и не думаешь, сколько осталось... Мне вот ещёдесять тысяч будет как подарок... А можно в месяцах считать, в часах. Представляешь, насколько больше было б у нас поводов»...

Была ночь, жена уже спала – не время искать калькулятор. Пристроился на кухне с карандашом и листочком бумаги. Принялся считать в столбик Колины месяцы, дни, часы. Глупо, наверное, но хотелось отыскать для него некие свежие круглые даты, коль так обидно не дотянул он девять месяцев до пенсионного рубежа. И, действительно, нашёл. По всем трём статьям нашёл! Казалось в тот момент, что я Коле делаю подарки.

Итак, в середине мая 2013 года Николаю исполнилось ни много ни мало ровно полмиллиона часов. Это ж на всю жизнь одна такая дата может быть – круглее некуда! За пару недель до смерти – он мог с полным правом отметить ровно 700 месяцев. А дни?.. Меня в первую очередь интересовали дни. Было ли отпущено Коле те десять тысяч, о которых он говорил? Нет. В начале этого чёрного декабря на жизненном счётчике Николая Сухарева появилась итоговая круглая цифра – 21000.

То есть шесть тысяч дней тому, как мы сидели на кухне в опустевшей квартире моей мамы. И, казалось, впервые нам в целом мире ничто и никто не мог помешать: пить водку, курить без конца, а главное – говорить о чём угодно, на любом уровне громкости. Читать друг другу стихи, строить сногсшибательные гипотезы. Вспоминать ухабистую нашу жизнь, родителей. Впервые после смерти не давила на меня мамина квартира – будто прорвался нарыв... горючими словами. Никогда не был на исповеди, но тогда ощутил характерную, наверно, сладость освобождения и покаяния. И Коля, в свою очередь... Уверен, мы чувствовали одно и то же. Потом ещё, почти подряд, несколько раз там сходились. Хорошо сидели, но так, как в тот «юбилей», уже не было.

По-моему, именно тогда Коля впервые произнёс: «Я знаю, почему «ЕвГЕНий ОНЕГин». Пушкин соблазнился зеркальной рифмой! И ещё – это насквозь «нанированное» словосочетание!.. Впервые разворачивались во всю ширь перед нами ясные формулы и рецепты поэтической гениальности – те безошибочные подсознательные весы звукописи, определяющие степень одарённости наших классиков. Увы, я, естественно, не записывал тогда. Лишь некие отголоски наших открытий и лихорадочных подсчётов (мы всю кухню завалили обнаруженными сборниками классиков и клочками исчёрканной бумаги) сохранились в интервью Н.С., которое через два года я написал и отдал в самый первый номер журнала «Смоленск».

То был памятный май 1999-го, канун 200-летия Александра Сергеевича. По версии Николая, Пушкин проторил путь от преобладания великодержавного, рычащего предударного «р» Ломоносова и Державина к нежному, мелодичному предударному «н». У всех настоящих поэтов затем это «н» с ростом мастерства заметно превышает среднестатистический показатель, но Пушкин до сих пор – лидер. К нашему удивлению (от тогдашнего невежества), в своих поэмах вровень с ним шёл только Твардовский – поэт, как считалось, сугубо гражданственный, чуждый всяческих нежностей и «вздохов при луне». Помню, неожиданно с треском провалился на нашем тесте гениальности Лермонтов... Когда не находили мы нужных для наших подсчётов авторов и произведений, Коля шпарил наизусть – с институтских лет была у него программа заучить всё лучшее у наших лучших. Под влиянием любимого профессора Баевского (где-то у него есть, помнится, «литературовед... мой Бог») начал он тогда же раскрашивать тексты Пушкина по гласным и согласным звукам, потом принялся за других. И вот заговорили эти цветовые пятна в наши вечера и ночи в маминой квартире шесть тысяч дней назад. Я сам тогда заразился, забылся... Потому что надо было «отвлечься». Потом это у меня прошло. А у Коли, наоборот, расцвело пышным цветом. Но мне хватает тогдашнего запаса, чтобы сказать: «Я знаю, почему у Сухарева «Виолончельная волчица» и поэма «Портрет Петра» (то есть, якобы, мой портрет).

4. «Вокруг меня вращается Стихира»...

Продолжая бессознательно оттягивать работу над «прощальным словом», я сделал, что давно обещал Коле: зашёл на сервер Стихи.ру. 367 произведений выложил наш поэт в «мировую паутину». И сколько нового именно в последнее («стихирное») время... Правда, это больше клочки какие-то. А «рецензии» читателей (в основном, таких же жаждущих признания или приговора поэтов)? Что это за рецензии в пару слов или строк! Или сам тон. Панибратский, мягко говоря. Шуточки какие-то сомнительные, растопыривание пальцев. Куча ошибок... А то и откровенное хамство, типа: «...А теперь скажи мне, ты содержишь свою семью всю жизнь? У тебя жена не работает?... Уверена, что не работаешь именно ты на постоянной работе и пьешь... Они (чеченские женщины. – Ред.) рожают детей, так мужики там содержат свои семьи и если жена работает, то на мужчину смотрят косо... Несешь всякую чушь... Елена».

Это про Колю-то, не знавшего в жизни иных запоев, кроме творческих! Про Колю, который в «лихие 90-е», после гибели многотиражки (вместе со всем льнокомбинатом) хватался за всё, чтоб хоть какую-то копейку заработать. Ради жены и двух дочек наступал на горло ненаглядным своим ямбам, терпел в немилой конторе безгласным подснежником («инженером по табуреткам»), вкалывал в кочегарке, шабашил по уши в грязи на стройках, сажал картошку и прочий овощ (их безбожно крали бездомники и бездельники, но он снова землю рыл; а родным алтайским баданом едва ли не всю Смоленщину засадил) и, наконец, по давней отцовской науке все последние годы замечательно клал печи и камины. И ещё умудрялся на заработанные рубли издавать свои сборники (и самостоятельно продавать их затем), пахать в журнале «Годы» наравне с редактором. А какую дачу построил своими руками, и баню образцово-показательную! Когда я общему знакомому сообщил о смерти Николая, тот не стал спрашивать о диагнозе, а только вздохнул: «Надорвался мужик». Эх, Елена, вы бы на руки его посмотрели, да не сразу бы верили нашему поэту, который сам в стихах подставляется. Мол, только и занимаюсь, что вру стихами, чушь несу и «слог убог» и сам-то я не шибко учёный алтаец с Половинки. Сколько я ругал его за это самоуничижение! И эти интернетские рецензии – ещё цветочки, в смысле последствий.

В общем, часа четыре просматривал это хозяйство, плюнул – и закрыл с чуть ли не лермонтовским вопросом: «Зачем от мирных нег и дружбы простодушной вступил ты в этот мир, завистливый и душный?..»

Но Колина реакция, его поглощение этим «окном в мир» и поэтический выброс последнего времени томили натуральной ревностью и не давали покоя. Какие-то строчки, фразы запомнились, царапнули. И потом, кто-то же, действительно, «запал, как на наркотик»?..

5. «Ничей хлеб в стихах не ем»

На следующий вечер опять взошёл на «стихиру» – и просидел до утра. Кое-что из читательских рецензий и комментариев самого Н.С. на этот раз скопировал (из того, что посерьёзней и обстоятельней):

Рецензия на «Пшено Шукшина»:

- А ты и рубишь по правде, как Твардовский, я уже заметила это. Нет у тебя чувства самосохранения. ... Видать, это сибирские корни, сильные, раздольные, болючие. Классно пишешь, Коля, и хочется тебе об этом говорить. Привет тебе от коренной дальневосточницы, волей судьбы прожившей всю жизнь в Подмосковье.

Н.С: Если мы будем думать о том, что о нас подумает «Княгиня Марья Алексевна», Истинно русская литература по правде перестанет существовать.

* * *

Рецензия на «Родники Половинские»:

- Привет, пахнуло народной поэзией, Николай. Знаешь, если бы не знала, то подумала, что это шукшинское. Такой же легкий, ненатужный, народный язык, как у Василия Макаровича. Читается с большим интересом о деревенской жизни. Звучит мягко, мелодично. Спасибо тебе за истинную русскость твоих стихов.

Н.С: У меня тут зрел план, и ты его подвигла. В моем селе (Половинка. – П.П.) Шукшин часто бывал. И я поражался, что В.М. писал, как будто обо мне. Это так пронзительно. У меня есть несколько памятных воспоминаний о Шукшине, рассказывали мужики. Я их оформлю типа маленького пересказа. Там и Федосеева участвует. Это было во время съемок «Печки-лавочки». Может, сегодня напишу коротко, а потом доработаю. У меня есть шурупы, болванки.

* * *

Н.С: Дорогая Надежда Грищук, неужели тебе интересны какие-то наши деревенские дела? Там я просто описал, о чем мы говорили. И мой герой жутко на меня обиделся, что я неправильно его понял. А все деревенские мужики говорили: как ты хорошо про Павлика написал. Ему и умирать не страшно. Я конечно неправильно поступил: надо бы ему принести черновики. И мой отец тоже на меня обижался за «это дело». Мол, нельзя выносить на суд то, чего я не хочу. Но люди оценивают по-своему. Моя «Солома с натуры» - это об отце.

* * *

Н.С: Прозу жизни пересказывать в стихах сложнее – с конкретными названиями, именами – нежели писать просто о природе.... В Смоленске кто-то выразился, что среди ста поэтов, пожалуй, трех-четырех узнают. В т. ч. и меня. Возможно, что и за узнаваемость меня презирают или ненавидят. Я говорю: зачем мне быть на кого-то похожим? Иными словами, я ничей хлеб в стихах не ем...

* * *

Н.С: Люба, я не знаю, в каком уголке России ты живёшь, но ты мне дорога как неравнодушный читатель и, возможно, поэт. Далеко не все рифмующие могут называть себя поэтом. Я даже в самом себе не уверен. Поэзия меня не кормит - наоборот. Если Вас поэзия кормит - я вам жутко завидую, но сомневаюсь, что вы гений. На стихире гениев пруд пруди, нет продыху...

* * *

Рецензия на «Составители устали»:

- Николай, у тебя негромкие стихи, но заставляют думать. Читаешь их, вслушиваешься – и оживает особенная жизнь!.. Я никогда не смотрю на звания и ранги – не переживай, твоё время ещё придёт. Дерзай, не тормози!

* * *

Рецензия на «Творил я нежно, безмятежно!»:

- История страны, голодное послевоенное детство, страна вся в смотровых вышках, сидят за горсть зерна. Написано народным языком, читается с большим интересом, сопереживанием. И, главное, всё правда.... У автора легкое поэтическое перо, абсолютный слух в звукописи и четкий, выверенный ритм, который достигается не натужным подбором слов, а удивительной русской речью истинно русского человека. Что очень и очень чувствуется. Хорошие, не затасканные рифмы.... И вот за это все, за талант, за ершистость, за русскость, за самобытность человеческое спасибо. Думаю, такие стихи должны читать как можно больше людей, ибо на сервере поэзии такого уровня почти нет.

Последняя рецензия меня озадачила. Произведение названо по первой строке, но, убей бог, ни такого названия, ни, главное, такого содержания у Сухарева я припомнить не смог. Открыл текст – и увидел, что это отрывок из ... «Портрета Петра». Ну да, конечно, это тот самый рассказ об отбывавшем срок отце, который звучал из уст Коли в маминой квартире. И я внушал тогда ему: вот о чём надо писать, а не «соловьиные звуки лить и вить». Вдруг через три года появилась на свет поэма, и... мы с Колей едва вовсе не рассорились. Мне как снег на голову (с ФИО, биографией и чуть ли не с домашним адресом!) – про мои просоветские настроения, ностальгию по социализму и проч. Хотя... Я и теперь не согласен, что сейчас лучше, чем при Советах, мол, по тому одному, что «мы свободно можем издаваться» (за свой счёт!) или выпускать пар в интернете. И всё же, насколько я даже эту Колину вещь (дарёную мне) непростительно забыл! А ведь там не только моё, но и страны, автора прошлое и настоящее. Копирую лишь самую концовку моего, якобы, «Портрета», оставленного Сухаревым предбудущим поколениям.

...И пел, но песенка не пелась,
И зябну я на сквозняках.
Всем угодить бы тут хотелось -
Не получается никак!
Кому я перешёл дорогу,
Порожней рифмою звеня,
Но слава Богу, слава Богу -
Есть те, кто слушает меня!
Их, к сожаленью, очень мало,
Но, слава Богу, есть они -
Такие, как мой друг Привалов. -
Поэзия очаровала
И превратила ночи в дни!
Дышу ль нарочно на порошу
Или в бору грибы беру...
Друзья! Стихи писать заброшу
Поверьте, сразу, как умру!

Январь 2000 г.

И дальше – приписка, объясняющая присутствие Коли на этом «графоманском сервере»:

- К счастью или сожаленью, на данное творение здесь, в благословенном городе-герое Смоленске, я ни одной мало-мальски умоприемлемой рецензии не получил. Может, мне её кто-нибудь с Сахалина запульнёт. Натали, милая, попробуй! Ты можешь чувствовать!

Это – как крик утопающего... в равнодушии, к тому ж фирменного смоленского разлива. Какой же пинок нам, что искомая Натали только и попробовала, и доказала, что «может чувствовать». А я, в первую очередь, не заслужил великодушный дружеский комплимент четырнадцатилетней выдержки. Всё – далеко не слава Богу. Вечная история: что имеем, не храним – потерявши, плачем.

6. «Любовь – прелестная планета»

Я стал открывать подряд все стихи на этой самой «стихире». И читал их, словно в первый раз, - с той дистанции, которую уже не дано преодолеть или изменить. Господи, чего я ещё хотел от Николая?! Ведь правы его здешние рецензенты: всё есть - и талант, и ершистость, и русскость, и самобытность. Кроме того, передо мною открылась своего рода летопись (или энциклопедия) жизни нашего поколения. И эту летопись автор именно «рубит по правде»! Детство, школа, институт, неромантическая бытовуха стройотрядов – узнаваемый дух и нерв 60-70-х. А вот - «дубы» застоя и горе-перестройки, рядовые и сановные «дерьмократы», рвачи и выжиги наших дней – одним словом, целая «Чубайсиада» в пику Гомеру. Жирующая проза жизни и бедная её поэзия. И всем сестрам – по серьгам: всем друзьям и недругам, поэтам и прочим остальным. Воистину, от «Поэзии любви» (первый его сборник) до прямо некрасовской «музы мести и печали». А те самые «...наивно, и невинно /СолОвьи лью и вью слова» я долго не мог найти. И подумалось, так ли уж «наивно и невинно»? Не мистификация ли все эти звукольющие фокусы и самоуничижительные эпитеты, на которые со снисходительной насмешкой взирали собратья по перу и те, кто власть имеет? Даже я порой посматривал на Колю с покровительственных высот старшекурсника и так же ожидал, что вот-вот забавный алтайский парень перевернётся с ног на голову и, как бывало на институтской сцене, пройдётся на руках. Пусть кувыркается, пусть себе «ямбит» и «хореит» – чем бы дитя ни тешилось. Потому и сходило ему с рук то, что не сошло бы другим. Это по поводу упомянутого «стихирями» чувства самосохранения... Пожалуй, маска убогого простачка (каковым он отнюдь не был), эта дымовая завеса имени Сухарева – как раз оно и есть. И теперь неизбежно – снять маску и увидеть настоящее лицо.

Как нарочно сошлось, что где-то по осени Николай передал мне рукопись (если так можно обозвать электронную версию) сборника «Любовь – прелестная планета» для подготовки к печати. Замысливался сборник как юбилейный (нарядный), к 60-летию. В нём по пальцам можно пересчитать стихотворения, которые не были бы у меня на слуху. И я, признаться, не особенно напрягался с редактированием – просто выполнил просьбу Коли «делать, что угодно, и убрать лишнее». То есть убрал, что «не в тему», перетасовал стихи для соблюдения единства времени, места и содержания, поменял названия частей и выделил новые. Причём, ничуть не сомневался, что стало лучше и Коля всё одобрит (так бы и было!). Но теперь не с кем стало согласовывать, и я вернул полностью авторский вариант. Начал вчитываться, пытаться понять логику нарушения хронологии и нестыковки в блокировании. Или появления в «любовном» сборнике (кстати, почему именно такая тема к юбилею?) произведений другого рода.

Я всё вернул. И мне показалось, что отнюдь не случайно стоят рядом в названии сборника «любовь» и «планета». Любовь здесь – не только привычная «любовная лирика». Да, она преобладает, ибо в этой любви – неиссякаемый исток жизни вне границ времени и пространства. Но это чувство не мыслится автором без любви к своим корням, к родной Половонке, к Алтаю, к России, к Земле. Даже мотивы «мести и печали» продиктованы любовью к родине, к униженным и оскорблённым согражданам. И нет здесь поэтому стихов не в тему.

Сборник, естественно, начинается с алтайских стихов, но в его заключение стихи о «родном» перемещаются вне зависимости от времени их написания. И чем дальше, тем чаще поминается Алтай, тем пронзительнее и слышнее любовь и ощутимее «обратная тяга». Так и кажется, что душа автора уже откочевала к своему истоку. В этом видится некий вселенский закон и та космическая бездна, которую, на моей памяти, Коля ощущал всегда.

В последнем его сборнике, который, надеюсь, удастся издать именно в авторской прижизненной редакции, заметно смещено к началу стихотворение второкурсника литфака СГПИ Коли Сухарева, прозвучавшее над гробом поэта. Не верю в случайность совпадения.

Мое сердце года листает,
Сходят снег и трава на нет...
Неужели меня не станет
Через сто миллионов лет?!

Пронесется гроза над полем,
Будет лес тишиной одет...
Неужель обо мне не вспомнят
Через сто миллионов лет?!

Возвращаюсь в себя усталым,
Оставляя чуть слышный след...
Неужели я старым стану
Через сто миллионов лет?!

Припадаю к заре устами
И рассветный глотаю свет...
Неужели любить устану
Через сто миллионов лет?!
 

Добавить комментарий

В комментариях категорически запрещено:
1. Оскорблять чужое достоинство
2. Сеять и проявлять межнациональную или межрелигиозную рознь
3. Обсуждать личности, личные обстоятельства, интеллектуальный, культурный, образовательный и профессиональный уровень
4. Употреблять ненормативную лексику, проще говоря мат
5. Публиковать объявления рекламного характера в том числе и рекламирующие другой сайт
6. Публиковать комментарии бессодержательного характера, т.н. "флуд"
7. Размещать комментарий содержащий только один или несколько смайлов
За нарушение правил следует удаление комментария или бан (зависит от нарушения)!!!


Защитный код
Обновить

Последние комментарии

Чтобы сообщить об ошибках в тексте на нашем сайте, нужно выделить текст и нажать SHIFT+ENTER

© 2017 Журнал Смоленск. Все права защищены.
Журнал Смоленск — независимое издание.