Журнал Смоленск

  • Увеличить размер шрифта
  • Размер шрифта по умолчанию
  • Уменьшить размер шрифта
Главная 2014 № 02 (162) Февраль 2014 г. «Я – Ленинградец!»

«Я – Ленинградец!»

ВОСПОМИНАНИЯ БЛОКАДНИКА

Валентин АБРАМОВ, заместитель председателя областного совета ветеранов

Родился я в Ленинграде в 1931 году. Когда началась война, мне было десять лет. Жили мы на Васильевском острове, восьмая линия, дом 43, квартира 2, второй этаж. А летом мы всегда жили на даче – семья туда выезжала каждый год. Дача располагалась рядом с Ленинградом, сейчас эта территория уже входит в городскую черту. Поселок находился на берегу Финского залива. У меня были еще сестра Людмила – на 4 года моложе и еще на 4 года младше мой брат Михаил. Отец Василий Васильевич только вернулся с финской войны. Он прошел всю эту войну, являлся по военной специальности артиллеристом-наводчиком 152-миллиметровой пушки-гаубицы. На вой­не отец потерял все зубы, потому что морозы были дикие, и хлеб они отогревали на груди.

Когда началась война с Германией, отца на второй день призвали – опять его направили в артиллерию. Уходя, сказал жене, моей матери: «Валя, это не финская война, это надолго и тяжко. Позаботься о ребятах и посуши сухариков впрок!». Еще карточек не было, июнь месяц, в магазинах основные продукты пока оставались.

Мама занялась этим делом, добротный довоенный хлеб резала на ломтики и на противне сушила.

В нашей старинной квартире были две огромные изразцовые печи - с красивыми изразцами, -старинные дверцы, медные рукоятки. Требовались дрова. И когда началась война, к нам перебралась старшая сестра матери со своим сыном Витькой, который был на три года старше меня, это тоже, естественно, непризывной возраст, поэтому в армию его забрать не могли. Поселилась у нас и еще одна сестра матери с маленьким ребенком – буквально трехмесячным.

То есть фактически три семьи – три женщины с детьми. Моему двоюродному брату Витьке исполнилось 14 лет, мне – 11. Вот все мужики. Остальные – на фронте.

Мы не заметили, как стали исчезать продукты с полок магазинов. Как ни странно, остались соль, уксус. Спички и керосин тоже пропали. Очень много стояло на полках крабов, которых никто не брал. Наверное, потому, что не так давно они появились, и к ним еще люди не привыкли.

8 сентября начались обстрелы города. Наш дом – трехэтажный, и с одной стороны к нему примыкало здание табачной фабрики имени Урицкого – она выпускала папиросы «Беломор», «Звездочка» и более престижные – «Герцеговина Флор». Фабрика имела 5 этажей и прикрывала нас с одной стороны – снаряды нас не доставали, разрушали соседнюю стенку.

В тот день 8 сентября наша армия оставила Шлиссельбург. Таким образом, немцы вышли к Ладожскому озеру с левого берега Невы. Нева там короткая – всего 74 километра. Чуть раньше была перерезана дорога Москва-Ленинград. А с Карельского перешейка финны.

Вот и получилось, что с одной стороны Ленинград оборонял Волховский фронт, - где левый берег Невы, а с противоположной стороны – Ленинградский фронт.

С 8 сентября официально началась блокада. Мы пережили 5 раз снижение норм отпуска хлеба. Самые тяжкие месяцы были октябрь, особенно ноябрь и декабрь.

Те, кто прожил в Ленинграде не менее 4 месяцев первой блокадной зимы, имеют юридическое право называться блокадниками с получением соответствующих документов.

Среди блокадников оказалось немало смолян. Дело в том, что в 1939 году Политбюро ЦК ВКП(б) выпустило постановление о повышении технического уровня молодежи. Определили три базовых города – Свердловск, Москву и Ленинград, в которые 14-15-летняя молодежь направлялась с областей для переучивания техническим специальностям – самым обычным, распространенным. Токарь, слесарь, лекальщик, клепальщик, монтажник, мотальщица – это те специальности, которые давали в училищах фабрично-заводского обучения и в ремесленных училищах. Учились два года. Так вот, осенью 1940 года со Смоленской области в Ленинград отправили 1800 человек двумя эшелонами. Я разговаривал с очевидцами. Они проучились только до июня 1941 года и ушли, не доучившись, на заводы и фабрики – к станкам. Поэтому очень многие смоляне прожили блокадную зиму 1941-1942 годов в Ленинграде. Те, кто выжил, пережил военное и послевоенное лихолетье, вернулись в Смоленск, образовали блокадное братство здесь. Когда мы создавали в 1997 году 27 марта общество блокадников, было нас 750 человек – защитников Ленинграда и блокадников. Кстати, все, кто работал в годы блокады, награждены медалью «За оборону Ленинграда». А те, кто был моложе 16 лет, признаны блокадниками.

Наше общество блокадников центром своей работы выбрало 12-ую среднюю школу Смоленска, потому что именно там еще раньше нас фронтовики – защитники Ленинграда открыли музей. И на базе этого музея мы провели первое организационное собрание.

Сейчас, когда порой в квартире нет воды или вдруг погас свет, для меня это – не проблема. Я не психую, не звоню в аварийную службу, потому что не такое пережил. Блокада – это совсем другое. Троя и Карфаген тоже в блокаде находились, но выстоял лишь Ленинград – к нашему счастью и к нашей гордости. По Ленинграду не ходили полчища ни шведов, ни поляков, ни французов и ни немцев.

Возвращаясь к блокадной зиме, скажу, что не знал, куда мать спрятала сухари, где она их хранила. Если бы знал, я бы их, наверное, съел сразу. Мама к нашим пайкам добавляла по маленькому ломтику сухарей. Наша семья имела 3 детских и одну иждивенческую карточки. Мать ведь не работала. Рабочим давали 250 граммов хлеба, нам – 125. Первая прибавка была перед Новым годом – 25 декабря. Округлили со 125 граммов – стали давать 200.

Быт четко определял все – и сознание, и отношение. Кроме того, что надо было выживать, нужно было еще и работать. Мальчики и девочки от 12 лет и старше получали на дом работу – нам давали материалы. И мы плели маскировочные сети. Устанавливалась норма, и мы обязаны были ее выполнять. Вот матери дали 25 килограммов ниток, устанавливали срок, и мы к этому сроку должны были изготовить маскировочные сети. Впоследствии, когда потребность в них отпала, мы собирали запалы к гранатам – это чека, предохранитель, корпус, пружина, которые нужно было закрепить. Мы даже перевыполняли норму, нам платили деньги, но за них ничего нельзя было купить.

Главное – это хлеб. Хлеб – это жизнь, значит это – всё! Поэтому когда нет света, нет воды, нет тепла, человек без этого может прожить. А без хлеба не проживет. Радио работало исправно. Тревога и отбой тревоги объявлялись сразу. Если где-то на Васильевском острове бомбежкой разрушался дом, мы с Витькой таскали из него балки, деревянные перекрытия, волокли домой, поднимали на второй этаж, распиливали. Но надолго этого не хватало. Хотя мы не топили две изразцовые печи – посередине комнаты стояла буржуйка, труба была выведена в окно. Паркет мы истопили, табуретки тоже, шкафы и деревянные полочки из кухни сожгли, а также ножки от рояля – положили рояль на пол, а толстые ножки, как сейчас помню, долго горели... Книги тоже шли в огонь, хотя тогда я уже соображал, кто такой А.С. Пушкин и какие книги только по самой страшной нужде можно бросать в печь. Мы кипятили большой чан воды и ставили его в ящик с песком – весь день у нас тем самым сохранялась горячая вода. Это очень важно – съесть крошку хлеба с кипятком, чтобы согреться. Окна все были забиты и замаскированы. Их укрыли матрасами и фанерой. Если в какой-то квартире оставляли окно открытым, тут же приходил патруль, и можно было, как говорится, получить сполна...

С водой имелась большая проблема. До Невы далеко, кроме того, выйти снизу с ведром практически было невозможно – берег весь залит льдом, не поднимешься, не выкарабкаешься. Мы нашли большую воронку от взорвавшейся бомбы, там все время стояла вода, мы ее процеживали раза три через марлю и кипятили.

Со временем мы перестали бояться бомб и уже не ходили в бомбоубежище. Самое страшное в блокаде – не бомбежка, а голод. Ночью город казался мертвым. Ни кошек, ни собак. И еще удивительно, ни ворон, ни голубей. Когда у людей голод, вся эта живность облетает мертвый город стороной. Ни одной птицы в блокадном Ленинграде не было – я это подтверждаю.

Однажды дома появился отец. Он был ранен в мякоть бедра. Они уже отступили, пушки оставили на поле боя, вывернув только замки, чтобы немцы не могли использовать орудия. Отец на несколько минут забежал домой после лечения и сказал, что он теперь мотострелок. Его послали на плацдарм, где больше недели бойцы не выживали, тем более, что высокий берег был у противника. Нева в том месте имела ширину в 500-600 метров – попробуй, переплыви под огнем. Спустя некоторое время на плацдарме отца вновь ранило – на сей раз очень тяжело: разорвалась мина, ногу перебило чуть выше ступни, колено перебило, бедро разорвало, правую руку перебило и плечо тоже. Отца каким-то образом перетащили с плацдарма, и он оказался в Ленинграде в госпитале. Это до войны был медицинский институт имени Льва Толстого на Петроградской стороне. Они условились, что мать будет приходить два раза в неделю. Однажды она заболела и послала меня. Я пришел в госпиталь, а замполит госпиталя: «Ты к кому?» Я назвал отца, замполит одел на меня белый халат, завернул, как сейчас помню, мне рукава. А внизу халат болтается...

В палатке находилось 6 человек – все одинаковые, перебинтованные, только головы повернули. Я не выдержал, заплакал, отец подумал, что случилось худшее с мамой. Я все рассказал. Когда я уходил, передал мне гостинец, но строго наказал, чтобы донес его до мамы. Это был большой сухарь. До войны еще такие красные сухари выпускали, их заворачивали в огромные фантики. Скажу, кушанье было не то, что наш паек в 125 граммов – там половина целлюлоза и опилки разные. А это полноценный хлеб! Отец спрашивает: «Донесешь?». Я ответил: «Донесу!». Слышу: «Сынок, подойди сюда!» - второй солдат мне сухарь дает, третий солдат тоже, четвертый и пятый, а шестой боец говорит: «Прости, сынок, съел»...

Я донес эти сухари до дома. У матери еще остались те самые сухарики, которые она заготовила в начале войны. Теперь мама давала нам по одному сухарю на всех... Вот за счет этих сухарей, может, мы и выжили... Мама, кстати, дожила до 97 с половиной лет.

Человек привыкает ко всему. У нас в подъезде лежали умершие люди – 6 трупов. Зима, холод – и мы уже не боялись ходить мимо трупов. У людей не было возможности хоронить. Если пытались распилить шкаф и уложить умершего в подобие гроба, то на Пискаревском, Богословском, Смоленском кладбищах все равно вынимали трупы из ящиков, а ящики шли на растопку костров для похоронной команды – ей же обогреться надо...

Работали мы при свете коптилки. Керосина давно не было. По радио сообщали, что в таком-то месте разрушено хранилище с мазутом. Мы устремлялись туда и наполняли все возможные емкости. Конопляное масло мы не могли расходовать, его в пищу добавляли.

Сгорели Бабаевские склады. Это старинные лабазы петербургские, местных купцов-торгашей, в которых они хранили колониальные товары – крупы, соль, чай, муку, сахарный песок. И мы потом ходили туда, чтобы наскрести с обгорелыми досками остатки сахара, превратившегося в подобие стекла. Мы эту массу растворяли в воде, грязь оседала внизу, а водичка становилась сладкой.

В конце зимы стали добавлять продукты. Даже появился белый хлеб. Страшная пора миновала. Кстати, спустя десятилетия рассекретили данные, что трупоедство и людоедство были. Мало того, во многих семьях не хоронили родичей еще и потому, что карточки на них получили, и значит, семья могла дополнительных 125 граммов за умершего получить, кушать за счет этого человека. Карточки выдавали домоуправления, там, как позже выяснилось, на умерших тоже карточки оставляли себе. Кстати, без прописки в Ленинграде никто не мог выжить.

Когда появилась возможность эвакуировать блокадников, в первую очередь постарались вывезти тех, кто не работал на заводах и фабриках. Наша семья, где мать и три ребенка, - это не те, кто стоит за станком. И когда открылась дорога жизни 22 ноября 1941 года, сразу пошел поток «ненужных элементов», а оттуда шли боеприпасы и продовольствие.

В Ленинграде до войны находилось 3,5 миллиона жителей. Но когда сюда пришли беженцы из Прибалтики, Псковской и Новгородской областей, в городе оказалось под 5 миллионов человек. Нашу семью эвакуировали в июне 1942 года военным катером. Нас по трапам поддерживали военные моряки, и к нашему счастью, катер охраняли с воздуха МИГи в течение того часа, пока наше суденышко двигалось по Ладоге.

В лагере приема нас первую неделю откармливали. Кормили на убой, из-за чего у многих случился заворот кишок – там целое кладбище образовалось. Истощенному человеку попадала жирная пища – это страшная смерть... Так по незнанию сердобольные люди в лагере приема по сути убили многих блокадников...

Товарным поездом мы направились в Тихвин и потом в Ярославль. Там пересадили на пароход и по Волге поплыли. Кормили на убой – красная икра, белый хлеб... Отношение к нам – удивительное. Мы захотели отправиться на родину отца – в Рязанскую область, в Луховицкий район. Нас пересадили на другой пароход, который как раз по Оке пошел в Рязань. Там военный комендант пристани попутной машиной нас отправил в Луховицы. Так мы оказались у родителей отца. А отец был эвакуирован самолетом в Свердловск – в гипсе, в том состоянии, в каком находился в госпитале, и пришел в село Гавриловское спустя полгода. Нога на 6 сантиметров короче, не гнется. Отцу сразу дали инвалидность.

В Ленинграде немцы были только на трамвайных остановках на окраине. В бинокль виден каждый объект. Но Ленинград враг не взял, потому что защитники города зубами вгрызлись в каждый клочок земли и в каждый квадратный метр водной глади. Особую храбрость проявляли морские пехотинцы. Немецкие генералы и историки позже недоумевали, как это можно видеть город в бинокль и не взять его.

Бывший ректор тогда еще Смоленского физинститута Юрий Романович Пореш, защищавший в годы войны город на Неве, в книге воспоминаний «Смоляне в блокадном Ленинграде», выпущенной нашим обществом, написал: «Я остался жив потому, что передо мной была преграда, сквозь которую я стрелял, - это замороженные трупы наших солдат, положенные в бруствер».

Я каждый год езжу в Ленинград, хотя он теперь называется по-другому. Но я – ленинградец, и им останусь!

 

Добавить комментарий

В комментариях категорически запрещено:
1. Оскорблять чужое достоинство
2. Сеять и проявлять межнациональную или межрелигиозную рознь
3. Обсуждать личности, личные обстоятельства, интеллектуальный, культурный, образовательный и профессиональный уровень
4. Употреблять ненормативную лексику, проще говоря мат
5. Публиковать объявления рекламного характера в том числе и рекламирующие другой сайт
6. Публиковать комментарии бессодержательного характера, т.н. "флуд"
7. Размещать комментарий содержащий только один или несколько смайлов
За нарушение правил следует удаление комментария или бан (зависит от нарушения)!!!


Защитный код
Обновить

Последние комментарии

Чтобы сообщить об ошибках в тексте на нашем сайте, нужно выделить текст и нажать SHIFT+ENTER

© 2017 Журнал Смоленск. Все права защищены.
Журнал Смоленск — независимое издание.